Cочинение на тему: может ли преступление быть оправдано высокими целями?

Вступление
Есть слова, от которых пахнет железом. «Цель». «Польза». «Необходимость». Их произносят спокойно — и вдруг оказывается, что рядом уже лежит чья-то жизнь, как смятая бумага. Поэтому вопрос о том, может ли преступление быть оправдано высокими целями, не теоретический: он про то, где у человека проходит граница, за которой он начинает считать других расходным материалом.

Ответ на главную проблему
В мире Достоевского преступление не оправдывается никакой, даже самой возвышенной, целью. Потому что «высокая цель», добытая через кровь, неизбежно превращается в свою противоположность: в самолюбивую игру разума, в насилие над живым, в внутренний распад. Раскольников в «Преступлении и наказании» приходит к убийству как будто из соображений «общего блага», но в результате обнаруживает: он прежде всего разрушил самого себя, а «благо» оказалось вывеской, приколоченной к гордыне.

Аргумент 1 (теория Раскольникова и ее крах)
Раскольников пытается мыслить как холодный счетовод: если убрать «вредную» старуху-процентщицу, можно освободить деньги «на добрые дела». Он делит людей на «обыкновенных» и «необыкновенных», которым будто бы «всё позволено». Звучит почти как арифметика истории: раз Наполеону можно, значит, и ему — если хватит духа. Он прямо формулирует это в споре с собой и с миром: «тварь ли я дрожащая или право имею?».
Но сам роман — как опыт, поставленный над этой идеей. Стоит теории коснуться реальности, и она трескается. Убийство выходит не «точечным хирургическим вмешательством», а грубым и грязным разломом: гибнет Лизавета — человек тихий, беззащитный, совсем не укладывающийся в схему «вреда».